Имя ушедшего на прошлой неделе Элиа Зенгелиса сегодня известно далеко не всем — во всяком случае, гораздо меньше, чем имя Рема Колхаса. Между тем было время, когда Элиа и Зои Зенгелис, Колхас и Маделон Вризендорп выступали почти как единое целое. В коротком некрологе на сайте OMA Колхас называет Зенгелиса своим учителем и пишет, что без него «OMA — как идея — не существовал бы».

Зенгелис был старше Колхаса и принадлежал к немного другому поколению. Он родился в Афинах в 1937 году и ребенком оказался буквально посреди уличных боев зимы 1944–45 годов. Позднее он вспоминал, как британские танки проезжали прямо под окнами их квартиры, занимая позиции для стрельбы. В интервью Синтии Дэвидсон для журнала Log Зенгелис рассказывал, что с тех пор до старости боялся грозы: гром напоминал ему звуки артиллерии.

После войны семья Зенгелиса переехала в ЮАР, откуда он отправился учиться в Лондон. В 1961 году он окончил Architectural Association и несколько лет работал в Douglas Stephen & Partners — в то же время там работал и Кеннет Фрэмптон. Но довольно быстро главным делом Зенгелиса стала не практика, а преподавание. В AA он начал работать почти сразу после выпуска; среди его студентов были Рем Колхас и Заха Хадид, а позднее, уже в других школах, — Грег Линн и Пьер Витторио Аурели. Вообще преподавал Зенгелис всю жизнь едва ли не больше, чем проектировал. При этом он не только вел собственные студии, но и расширял интеллектуальное пространство школы, приглашая в AA очень разных архитекторов — от Coop Himmelb(l)au и Superstudio до Леона Крие и Деметри Порфириоса.

При этом в 1960-х AA еще не была той радикальной и экспериментальной школой, какой стала позднее. Обычно перелом связывают с приходом Алвина Боярски в 1971 году, но перемены начались раньше, и Зенгелис сыграл в них заметную роль. Вот как он сам рассказывает об этом в том же интервью в Log:

…парижские события [1968 года], за которыми можно было наблюдать по телевидению, были одним из самых захватывающих событий того времени. Я чувствовал, что после этого мир уже не будет прежним. Во многих отношениях так и произошло, хотя меня разочаровало, что в конечном счете все вернулось на круги своя. […] Я чувствовал себя немного чужим, потому что в Великобритании — и в АА — на самом деле ничего не происходило. Я начал понимать, насколько британцы аполитичны и насколько я отличаюсь от них. Некоторые из нас попытались привнести в АА дух французского бунта, и год спустя нам это удалось.

…в отделе планирования в АА появились политически активные люди — консервативные марксисты, выдвигавшие довольно сомнительные требования. Они называли себя SRC, Student Revolutionary Council, но их главной целью было добиться постоянных должностей для преподавателей. Это означало бы, что АА перестала бы быть АА, и нам поручили реструктурировать школу и написать новую конституцию. В течение двух лет у нас не было директора: школой управлял комитет студентов и преподавателей. […]

В конце концов мы пришли к компромиссу, создав School Community — школьное сообщество, ставшее важнейшей частью новой конституции. Оно напоминало афинскую демократию: если в главном зале собирался кворум, можно было принять решение, отменявшее решения администрации. […] Я помню, как мы с Ремом за два дня сделали 600 телефонных звонков. Мы говорили студентам: «Вы должны прийти и проголосовать. Происходят важные события, это ваше будущее, вы должны взять дело в свои руки». До этого студенты ни в чем подобном не участвовали.

Как видите, партнерство Зенгелиса и Колхаса складывалось не только на почве общих творческих интересов, но и из совместного активизма. В похожем ключе они воспринимали и коллективный проект, созданный вместе с Зои Зенгелис и Маделон Вризендорп: сначала он назывался Caligari Institute — по «Кабинету доктора Калигари», — а затем превратился в Office for Metropolitan Architecture.

Когда в 1975 году появился Office for Metropolitan Architecture, строительство вовсе не рассматривалось как его единственная или даже главная цель. Бюро производило тексты, коллажи и спекулятивные проекты — Egg of Columbus Circle, New Welfare Island, Hotel Sphinx. Их стоит рассматривать не только как «бумажную архитектуру», но и как форму активизма: попытку заставить архитекторов обратить внимание на «важные события» — на то, как меняется роль архитектуры в культуре и метрополисе. И одновременно — как призыв не оставаться в стороне, прячась за идеализацией формы или наивным ретроспективизмом.

Все проекты этого времени строились вокруг идеи принятия противоречий современного города — не их устранения, а, наоборот, усиления и превращения в программу, а программы — в сюжет. Архитектурная графика, над которой работали Зои Зенгелис и Маделон Вризендорп, становилась уже не просто способом показать проект, а самостоятельной частью этого рассказа. Не случайно эти работы вошли в приложение к «Нью-Йорку вне себя»: книга была построена примерно на том же методе, только место архитектурного проекта и графики в ней занимал исторический материал. Влияние всех четырех участников друг на друга было огромным, вспоминал Зенгелис: если Колхас называл его своим учителем, то сам Зенгелис говорил, что многому научился у Рема, а они оба — у Зои и Маделон.

Авангард — и начала, и последней четверти XX века — легко представить как список знаменитых групп и имен: Archizoom, Superstudio, Archigram, Айзенман, Колхас. Как последовательность эффектных авторских позиций. Но фигура Зенгелиса напоминает о другой стороне этого процесса: авангард существует благодаря школам, совместным студиям, поездкам, конкурсам, публикациям и личным знакомствам. Социальная архитектура этих процессов во многом держится именно на таких людях, как Зенгелис, — и в этом, возможно, заключается не менее важная часть его вклада.

Исследователи Big Data in Architectural Research Lab при Технионе написали статью о том, как количественные данные могут изменить историю архитектуры. Они отталкиваются от хорошо известной проблемы: архитектурная история по-прежнему строится прежде всего вокруг стилей, авторов и памятников, тогда как экономические условия — земля, кредит, регулирование, стоимость строительства, организация труда — признаются важными, но редко рассматриваются как конкретные механизмы архитектурного производства. По мнению авторов, дело не только в теории: историкам долго не хватало методов, позволяющих систематически связать экономические процессы с архитектурой.

Попытки сделать это, конечно, были. Авторы вспоминают, например, как Манфредо Тафури и Рем Колхас интерпретировали Рокфеллер-центр. Для обоих экономическая организация проекта была принципиально важна, но выводы получились почти противоположными: Тафури видел в ней подчинение архитектуры управлению и капиталу, а Колхас — продуктивную систему коллективного проектирования, порожденную логикой Манхэттена. Этот пример хорошо показывает ограничение прежних подходов: экономические условия можно убедительно интерпретировать, но трудно проверить, каким именно образом они превращаются в архитектурную форму.

Ситуацию может изменить оцифровка муниципальных архивов, разрешений на строительство, земельных реестров, данных о тендерах, стоимости, фирмах, кредитах и налогах. Тогда историки смогут опираться не на общие представления об экономике эпохи, а реконструировать конкретные механизмы и сопоставлять их с большими массивами построек. Если такие данные связать с типологиями, объемами, фасадными системами, материалами и повторяющимися композиционными приемами, можно будет проверять, как изменения регулирования влияют на типологии, кредитные циклы — на волны строительства, а стоимость и логистика — на материалы и фасады. Иными словами, такие категории, как «неолиберализм» или «постмодернизм», смогут работать не как шаблонные объяснения, а как проверяемые исторические гипотезы.

Horn E., Aleksandrowicz O. Economy and architecture: toward a quantitative historiography of architectural production // The Journal of Architecture. 2026. P. 1–21

Статья исследует, что происходит с отношением людей к месту, когда им приходится продолжать жить среди следов массовой смерти. Авторы используют понятие deathscape — пространства, связанного со смертью, захоронением, памятью и трауром, — применительно к последствиям землетрясения в Вэньчуане 2008 года, унесшего более 87 тысяч жизней. После катастрофы в пострадавших районах появились сотни мемориалов, музеев, кладбищ, парков и сохраненных руин. Важный момент в том, что это не отдельная мемориальная инфраструктура, а часть повседневной среды: люди живут рядом с местами гибели и захоронениями и постоянно включают их в свое ощущение места.

Исследование основано на опросе 481 жителя трех населенных пунктов с разными сценариями восстановления и мемориализации. Новый Бэйчуань построили примерно в 30 километрах от разрушенного города; Ханванг отстроили рядом с руинами, которые сохранили как мемориальный парк; Инсю восстановили почти на прежнем месте. Авторы сравнивают отношение жителей к разным типам мемориалов — музеям, кладбищам, руинам, памятникам, скульптурам, паркам — и показывают, что более позитивное восприятие мемориалов связано с более сильной привязанностью к месту и идентификацией с ним.

Tang Y., Vanclay F. The emotional effects of deathscapes on sense of place: Ongoing consequences from the memorialisation following the 2008 Wenchuan earthquake, China // Emotion, Space and Society. 2026. Vol. 60. Art. 101216.

В этом году Европу снова накрыли волны жары с очередными температурными рекордами, и жители многих городов — особенно исторических центров — оказались к этому плохо подготовлены. Статья профессора архитектуры Университета Мичигана Мирей Роддье Not Cool, опубликованная в Places, начинается как рассказ о том, как пережить парижскую жару без кондиционера. Дано: квартира площадью 36 м² в старом каменном доме с толстыми известняковыми стенами и сквозным проветриванием. Во время жары Роддье буквально управляет ею как термодинамической системой: ночью открывает окна, утром закрывает их, затеняет стекла, следит за температурой внутри и снаружи, старается не производить лишнее тепло. Она вспоминает почти исчезнувшие практики пассивного охлаждения — ставни и маркизы, наружное затенение тканью, изоляцию отдельных комнат, приготовление еды ночью, отказ от лишних приборов, охлаждение плиточного пола водой. (Статью сопровождают замечательные интерьерные рисунки-термограммы, сделанные Роддье в обычном скетчбуке).

Один из самых интересных сюжетов статьи — кондиционирование как коллективная, а не индивидуальная проблема. На первом этаже дома автора магазин винтажной одежды устанавливает мощный переносной кондиционер и держит дверь открытой, чтобы прохлада привлекала покупателей. Отработанное тепло выбрасывается прямо на узкую каменную улицу, нагревая фасады и мостовую; соседям сверху становится жарче, и они тоже ставят кондиционеры. Возникает положительная обратная связь: чем больше охлаждения, тем сильнее нагревается внешняя среда и тем больше охлаждения требуется. От квартиры Роддье постепенно переходит к району и городу: Париж сокращает автомобильное движение, превращает парковки в велодорожки и тротуары, высаживает деревья, озеленяет и белит крыши, субсидирует теплоизоляцию, а сады, библиотеки, музеи и церкви использует как «убежища от жары».

Но индустриальные общества, пишет Роддье, все равно потребляют больше энергии, чем локальная среда способна обеспечивать на возобновляемой основе, импортируя ресурсы и экспортируя отходы и другие последствия потребления. Этот разрыв существует на всех уровнях — между Глобальным Севером и Югом, странами, районами и даже соседними квартирами. Большой энергетический поток одного элемента системы заставляет соседние увеличивать собственное потребление просто для того, чтобы сохранить прежние условия жизни. Поэтому разговор о жаре в одной парижской квартире оказывается способом поставить гораздо более общий вопрос: не только чем охлаждаться, но и сколько энергии вообще может позволить себе город — и за чей счет.

Tbilisi Architecture Forum 2026 пройдет 18–20 сентября и в этом году будет посвящен теме Places in Transition — тому, как города, ландшафты и сообщества меняются под влиянием конфликтов, климатических вызовов, технологических сдвигов, развития и переосмысления наследия. Формулировка довольно широкая, но программа собрана вокруг вполне конкретного вопроса: что делать архитектору не в ситуации чистого листа, а там, где уже есть сложившаяся среда, память, разрушения, социальные напряжения и необходимость адаптации. В первые два дня пройдут лекции и дискуссии с участием архитекторов и исследователей не только из Грузии, но и из Великобритании, Италии, Нидерландов, Испании и других стран. Третий день будет посвящен самому Тбилиси — экскурсиям, посещениям студий и выставок. Среди маршрутов — подвальные пространства дома Мелик-Азарянца на проспекте Руставели, уже получившие неформальное название «подземного города», индустриальное наследие и паблик-арт в Combinati в Самгори, а также посещение выставки Ezologia — Porous Body of Tbilisi — она посвящена исследованию тбилисского двора как особой городской типологии, в которой соединяются восточная модель дворовой жизни, западная уличная застройка и характерная для Тбилиси работа с рельефом.