Проекту Facultative исполнилось три года! Он начинался с интереса к исследованию гуманитарной стороны архитектуры — через тексты, архивы, исследования, конфликты, — в телеграм-канале и в коротких курсах. За эти три года удалось сделать курсы о пространствах демократии, отношениях архитектуры и искусства, городских площадях и многом другом; собрать вокруг проекта аудиторию читателей и собеседников; и, кажется, получилось немного расширить представление о том, где вообще находится архитектурное знание — в книгах, статьях, судебных спорах, городских практиках, художественных проектах, профессиональных биографиях.

Регулярно Facultative пробует новые форматы, адаптируясь к меняющимся интересам и возможностям. А также, увы, ограничениям. Пришла пора попробовать еще один новый формат, он же хорошо забытый старый — еженедельной рассылки. Вместо регулярных постов в канале, которых давно не было, но когда-то они выходили раз в несколько дней, будет одна подборка нескольких текстов и новостей в неделю. В каждом выпуске — один главный сюжет (статья, книга, исследование, кейс, понятие, важные для гуманитарного разговора об архитектуре), — а рядом с ним несколько коротких материалов: небольшой дайджест того, что стоит прочитать или посмотреть.

Подписаться на рассылку можно здесь: https://facultative.beehiiv.com/

А можно читать ее и в телеграм-канале: https://t.me/facultative_archi

Недавние обсуждения вокруг Шуховской башни и Электрозавода, а также прошлогодние истории с цирком на проспекте Вернадского и зданием СЭВ снова поднимают вопрос о том, что считается наследием — не только с точки зрения законодательства, которое важно знать, соблюдать и защищать, но и в культуре, в том числе профессиональной.

Можно заметить, что этот разговор особенно оживляется в момент угрозы: дом собираются снести, ОКН попадает в зону КРТ, у здания появляется новый собственник, в центре города предлагают построить небоскреб. Тогда быстро звучат знакомые позиции: не трогать, запретить, наказать; или обновить, развивать, сделать прибыльным; или перестроить, приспособить, дать вторую жизнь; или снести, убрать, не захламлять — и так далее.

В этот момент всем сторонам конфликта обычно не до рефлексии, не до вопросов: почему так, почему именно это, ради кого или ради чего? Каждый уверен, что именно его понимание наследия — правильное, окончательное и естественное. В академической литературе с этой мифологией распрощались где-то 1990-х. Критические исследования наследия показывают, что наследие, как и само прошлое, — социальный, политический и экономический конструкт. Его содержание подвижно, меняется в зависимости от ситуации и становится предметом постоянных переговоров: у участников разные интересы, культурный и профессиональный опыт, а также разные ресурсы и права. Охранное законодательство, реставрация как наука и практика, экономическая логика девелопмента — лишь некоторые фрагменты этого пазла.

Но, кажется, никто не говорил об этом достаточно много в профессионально-публичном, а не в академическом поле. И вот, наконец, появился подкаст «Контуры наследия», который команда проекта «О наследии» делает вместе с образовательной платформой «Софт Культура» в преддверии курса «Работа с наследием: системный подход».

Ведущие подкаста — антрополог Виктория Михайлова и архитектор Анна Руденко — строят разговор вокруг вопроса: на каких языках мы говорим о наследии? Что происходит, когда язык охраны памятников не совпадает с языком девелопмента, язык чиновников — с языком жителей, язык градостроительной документации — с языком сентиментальной привязанности к материалу и следам, которые оставляет на нем история?

Собеседники Анны и Виктории: архитектор и преподаватель Евгения Репина и антрополог и историк Павел Куприянов (первый выпуск); Мария Шапченко — архитектор-реставратор, член ICOMOS, и Анор Тукаева — руководитель Центра культурного возрождения и благотворительного фонда «Крохино» (второй выпуск); Анастасия Малько — архитектор, градостроитель, старший научный сотрудник ICOMOS Германия и Ксения Губинская — архитектор-реставратор, доцент СПбГАСУ (третий выпуск).

В подкасте обсуждаются конфликты, которые обычно скрываются за общим словом «сохранение»: между правом жителей на удобную и безопасную повседневность и желанием сохранить «атмосферу» старого города; между охранным статусом, который должен защищать объект, и его способностью парализовать ремонт или приспособление; между профессиональным знанием и опытом людей, ежедневно живущих в исторической среде. Отдельная тема — границы участия: кто действительно принимает решения, кто выступает посредником между жителями, властью и бизнесом, чье мнение слышат и какие процедурные или законодательные механизмы позволяют — или не позволяют — учитывать разные точки зрения.

За этими разговорами стоит исследовательский проект «О наследии». Он был начат в 2024 году Анной Руденко, Викторией Михайловой и градостроителем Татьяной Минаевой. В этом проекте архитектурно-градостроительное наследие изучается не как набор объектов, а как поле взаимодействия разных профессий, институтов и интересов. В 2026 году в «Антропологическом форуме» вышла статья Виктории Михайловой, построенная на материалах исследования.

В центре этого текста оказывается следующее наблюдение: «различия в понимании наследия являются не частным случаем, а скорее систематической характеристикой поля». У участников процесса нет единого авторитетного источника, который мог бы раз и навсегда определить, что считать наследием и как с ним следует поступать. Решения приходится собирать из разных, иногда несовместимых логик: юридической, исторической, экономической, экспертной, активистской, а также из логики повседневных потребностей жителей.

В такой ситуации люди не просто придерживаются одной позиции, а постоянно переключаются между ролями. Архитектор может говорить как исследователь, житель — как краевед, чиновник — как защитник среды, активист — как эксперт по документации. В статье выделены три характерные стратегии такой работы. Первая — создание составной профессиональной идентичности: люди подкрепляют свое право говорить о наследии не одним дипломом или должностью, а сочетанием экспертного опыта, локального знания, академического статуса и личной вовлеченности. Вторая — управление конфликтом через медиацию, которая на деле редко бывает нейтральной: посредник всегда решает, какие интересы считать легитимными, чьи голоса включить в разговор, а какие оставить за его пределами. Третья — гибкое использование критериев ценности, подлинности и разных временных горизонтов. Один и тот же объект может быть важен как свидетельство прошлого, как часть сегодняшней жизни района или как основа для будущего развития — и в зависимости от ситуации на первый план выходят разные аргументы.

Это не означает, что все точки зрения равны или что любой конфликт можно снять удачным подбором слов. Напротив, проект показывает, насколько тесно наследие связано с властью. Право определять ценность распределено между участниками неравномерно. Одни обладают доступом к экспертизе, документам и процедурам, другие — локальным знанием, временем, общественной поддержкой или возможностью привлечь внимание. Кто-то может запустить или остановить работы, а кто-то — только написать петицию, организовать экскурсию или собрать волонтеров.

Разговор о множественности наследия нужен не для того, чтобы растворить различия в мягком консенсусе или скатить все к тотальному релятивизму: что сегодня выгодно, то и будет наследием. Напротив, он нужен, чтобы сделать разные позиции и конфликты четко различимыми — и одновременно признать их право на существование. В этом смысле подкаст и курс «Софт Культуры» становятся не приложением к исследованию, а его публичными форматами. Такое соединение исследования с открытым профессиональным разговором встречается реже, чем хотелось бы, и особенно важно именно в теме наследия.

Дантеум — неосуществленный проект Джузеппе Терраньи и Пьетро Лингери для Рима конца 1930-х: «храм» Данте, который должен был превратить «Божественную комедию» в последовательность архитектурных пространств и одновременно связать национального поэта с идеологией фашистской Италии. В статье Пабло Мартинеса Капдевилы маршрут через темный лес, Ад, Чистилище и Рай читается как эксперимент с возможностями архитектурной абстракции: числа, колонны, свет, лестницы и разрывы в конструкциях должны были не иллюстрировать поэму буквально, а вызывать ее атмосферу. Автор показывает, что ради этой символической задачи Терраньи отступает от двух важных принципов модернизма — отказа от нарративности и от конструктивной рациональности.

https://doi.org/10.1080/13264826.2026.2683653

Статья Майлза Глендиннинга, известного исследователя истории массового жилья и автора фундаментального обзора Mass Housing: Modern Architecture and State Power, — о первых годах сингапурской программы публичного жилья и о том, как Housing and Development Board стал инструментом деколонизации и строительства нового государства. На архивном материале Глендиннинг пересматривает привычную «историю успеха» HDB: высокоплотное жилье, расселение трущоб и модернистское планирование здесь оказываются связаны не только с социальными задачами, но и с авторитарной политикой, кризисами и институциональными импровизациями. Особенно интересна роль архитекторов и планировщиков, которые в раннем Сингапуре действовали не просто как профессионалы, а на пересечении бюрократии, проектирования и политического управления.

https://doi.org/10.1080/02665433.2026.2674920

Belgrade Waterfront — один из самых масштабных девелоперских проектов в современной Сербии, который может повлиять на образ Белграда. Санья Родеш рассматривает застройку на реке Сава как пример «архитектуры автократии»: проект обещает городу международный статус и новую идентичность, но, одновременно, уничтожается часть исторической среды, аутентичная городская культура, и конечно, горожане отодвигаются от участия в принятии решений. Реальность проекта — не только в рендерах и чертежах, но и в медиа, инвестиционных обещаниях, политических решениях и протестах.

https://doi.org/10.1080/13602365.2026.2672978

Выражение «скрытая программа» обычно используют для идеологических установок в образовании, которые не проговариваются напрямую, но незримо присутствуют в процессе. В архитектурных школах само здание «учит» будущих архитекторов, параллельно с лекциями, брифами и критиками. Автор сопоставляет несколько моделей — в Гарварде, Йеле, школе Архитектурной ассоциации, кампуса NUS в Сингапуре.

Новый проект известного португальского бюро, которое переосмысляет базовый словарь архитектуры и делает это всегда без занудства, а с юмором. В этот раз — реконструкция большой квартиры, где обычная логика комнат и коридоров уступает место цепочке немного скошенных стен, дверей и проходов. Архитекторы не стали исправлять неровный контур помещения и неудобные существующие колонны, а, наоборот, превратили их в главных героев композиции.

В блоге Socks — рассказ о дощатых домах народов северо-западного побережья Тихого океана: больших постройках из кедра, где под одной крышей жили несколько семей одной линии родства. Планировка с общим очагом и выделенными семейными зонами фиксировала социальные отношения, резные и расписные фасады связывали дом с историями рода, статусом владельцев и отношениями с предками. Так «многоквартирный дом» или «коливинг» становился одновременно пространственной, политической и символической формой

Начинаем публиковать архивы курсов. Они будут собраны на основе материалов встреч: расшифровок, презентаций и источников, но не будут воспроизводить занятия целиком.

Первый архив — курс «Архитектура и смысл жизни», который прошел в проекте Facultative в июне-июле 2023 года, и еще раз летом 2025 года. В эпоху AI кажется, что ответы на все вопросы уже известны, но этот курс предложил участникам взглянуть на архитектуру как на способ задавать вопросы самим себе. Ведь архитектура, как всякое искусство, что-то говорит нам о жизни и смерти, любви и ненависти, добре и зле, надо только присмотреться повнимательнее. Участники курса искали ответы на «главные вопросы жизни, Вселенной и всего такого» не в справочниках по стилям, а в том, как архитектура помогает нам осознать реальность и наше место в ней.